Бывший айтишник и будущий православный священник | Всякий раз, когда я думал, что уже знаю, как работать с цыганами, приходил кризис

Мартин Галик родом из Брно. Работал айтишником, у него была своя фирма, он хотел стать знаменитым и зарабатывать много денег. Но решил помогать. Несколько лет назад он думал уехать на миссию в Африку, Азию или помогать бедным в Украине.

В конце концов он осел в словацком Гемере, в цыганском посёлке Кленовец, и основал Христианскую цыганскую миссию. Живёт там уже девять лет, и в том числе благодаря этому опыту готовится к призванию православного священника.

В интервью он признаётся в своих прежних предрассудках против цыган, а также в том, как ему приходилось молиться, чтобы Бог дал ему любовь к ним. Рассказывает и о том, как несколько месяцев жил с ними прямо в цыганском посёлке.

Сейчас вместе с женой он помогает цыганам в пяти посёлках, несёт им Евангелие и учит их. В рамках своей квалификационной работы переводит литургию святителя Иоанна Златоуста на среднесловацкий цыганский диалект.

С друзьями и христианами из Брно мы старались жить доброй жизнью и постепенно дошли до того, что захотели куда-нибудь уехать на миссию.

Мы думали об Африке, Азии или о помощи в Украине — тогда это было после Майдана. Некоторые из наших друзей помогали там пенсионерам. В итоге нам никуда не удалось уехать, только в район Римавска-Собота. (Смех.)

В этом краю был высокий процент самоубийств, у большинства детей родители были в разводе, жило там много стариков, оставшихся без помощи.

Это меня задело, и мне было жаль. Я сказал себе, что попробую немного помочь в этом месте. Тогда у меня была IT-фирма. Когда пришло время, что мои коллеги стали создавать семьи, встал и вопрос, что дальше. Мне пришла мысль купить дом в Кленовце и помогать здесь.

Когда я сказал другу, что начинаю работать с цыганами, его первым вопросом было, не обокрали ли меня уже. Я ответил, что да, и не раз. На это он сказал: «Хорошо, теперь я принимаю тебя всерьёз». (Улыбка.)

Это был такой первый тест, когда человек хотел им помогать. Но я уже был к этому готов ещё по Брно: там у нас есть цыганский квартал, мы зовём его Бронкс.

В Брно я с ними не сталкивался, но знал, что там обокрали одноклассника и напали на мою подругу. Так что эти улицы я обходил сам собой.

Я очень плохо относился к цыганам. Ситуация с ними казалась мне неразрешимой. Я даже подругу из Канады, которая хотела поехать миссионеркой к чешским цыганам, очень настойчиво отговаривал, говоря, что это бессмысленно. Я говорил, что лучше ей поехать к тем, кто этого заслуживает.

Наступил момент, когда я сказал себе: если Бог хочет, чтобы я им помогал, Он должен дать мне любовь к ним.

Например, у меня был опыт с одним цыганом, который мне во всём лгал, приставал к девушкам; мне постоянно приходилось с ним что-то улаживать, он обещал, что это не повторится, но никогда не сдержал слова.

Когда я впервые пришёл в словацкий цыганский посёлок, я испугался, и мне стало их жаль. Это напоминало мне фото и видео из Индии. Я не знал, что в Словакии есть что-то подобное. Тем сильнее это меня потрясло. И тогда всё перевернулось.

Наступил момент, когда я сказал себе: если Бог хочет, чтобы я им помогал, пусть даст мне любовь к ним. Это пришло так сверхъестественно, что я будто с одного мгновения по-настоящему их полюбил. Это шло свыше. (Улыбка.) Это перевесило даже плохой опыт.

Из прошлого у нас есть и пример миссионеров, которые пошли к людоедам, а те их съели. Идти к людям, которые могут что-то украсть или солгать, гораздо проще.

После моего духовника она первой узнала, что я бываю в посёлке. Я тогда ездил туда уже примерно три года. В Брно у нас была небольшая молитвенная группа, и она стала расспрашивать, зачем я езжу в Словакию.

Она выяснила, что у меня там нет ни семьи, ни знакомых. Понемногу вытянула это из меня. (Улыбка.) Это её вдохновило, и она хотела в Брно присоединиться к местной группе, которая помогала проституткам. Но у неё не получилось. Потом она в рамках большой акции приехала с друзьями к нам в посёлок, и это её очень тронуло.

Она хотела помогать там. И это притянуло нас друг к другу ещё сильнее. Так Господь устроил, что теперь мы помогаем здесь вдвоём.

Когда я был ещё холост, я молился, чтобы моя жена носила очки, потому что знал: цыгане не начнут носить очки, пока их не будет носить кто-то, кого они уважают. И это очень помогло.

Думаю, нам с женой удалось создать приятную семейную обстановку, в которой мы живём вместе и поддерживаем друг друга.

Я думал: когда об этом много говорят, мало делают. Из бизнеса я знал, что, когда человек чем-то делится, он чувствует успех, и потом у него уже нет желания работать. Наверное, и причины говорить об этом не было.

Мама бы переживала за меня, если бы знала. На работе люди так не интересуются друг другом, да и вообще в нашем мире люди живут больше каждый сам по себе. Это не было темой. Если бы духовник сказал мне, что надо об этом говорить, — вот я и говорю.

Иисус поставил планку высоко. Он сказал: кто напоил Меня, когда Я жаждал, кто накормил Меня, когда Я был голоден, кто навестил Меня в темнице, тот войдёт в Царство Божие.

Среди цыган мне это очень нравится. Они смиренны, о себе много не думают, сразу всё не осуждают и готовы слушать других. Смирение многое делает. Их к нему и приучает жизнь. Придут в магазин, хотят что-то купить, а люди с ними грубы. Им приходится всё это терпеть, и это учит их смирению. Благодаря ему они способны многое принять.

Когда человек в Чехии разговаривает с неверующим, а тот ничего не знает о вере, он открыт в любую сторону — буддизму, индуизму, но и христианству.

В Словакии, когда я разговариваю с неверующим или с едва верующим, о христианстве он слушать особо не хочет. Его больше привлекает эзотерика или другие направления.

Мне кажется, это опыт, похожий на опыт Христа. Когда Он пришёл к нам, Он родился не во дворце, а в хлеву. Он пошёл к бедным и испытал самую большую нищету, чтобы бедным не было трудно Его принять.

Так же поступали и миссионеры: куда приходили, там принимали местную культуру и жили среди людей. Тогда человек лучше понимает этих людей, знает их заботы и нужды: что каждый день надо ходить за водой, добывать дрова, а искупаться — целая проблема.

Человек переживает, как у колодца беседует с людьми — так же, как Иисус беседовал с самарянкой, — это своего рода точка соприкосновения. Многое можно так понять.

Цыгане в этом настоящие мастера: они знают, что люди хотят услышать и какой историей поделиться. (Улыбка.) Придёт один политический кандидат — со всем ему покивают, придёт другой — и ему тоже со всем покивают. Так они получают что-то и от одного, и от другого.

Когда приходит священник, они рассказывают ему какие-то свои истории из духовного мира. (Смех.) Чтобы все были довольны, чтобы разговор не застопорился. Но когда человек уже живёт с ними в посёлке, видно, кто как себя ведёт, какая там иерархия.

Тогда они уже не умеют разыгрывать спектакль и принимают человека как своего. Прошло примерно пять-шесть месяцев, прежде чем я переселился в посёлок. До этого я молился об этом и искал возможность, стоит ли мне на это идти. Потом возможность открылась. Один из них спросил меня, не хотел бы я жить там, рядом с ними.

Наверное, он принял это за шутку, но я сказал, что да. Мы договорились, что у меня там будет отдельная комната, я буду платить за аренду и ходить к ним есть.

В первую ночь я там чуть не задохнулся от дыма, это было ужасно. (Смех.) В следующие ночи чуть не замёрз. Я научился жить при открытых дверях.

Постепенно почти все мои вещи украли, но я заметил: чем больше у меня вещей, тем быстрее они исчезают. Мне пришлось усвоить, что мне хватит всего одной губки для посуды, которую я, впрочем, всё равно лишусь через три дня. А если я куплю их десять, восемь исчезнут уже в течение часа. Так что мне пришлось изменить свою привычку покупать про запас.

Зато телефон у меня никогда не пропадал. Ни компьютер, ни кошелёк. Когда там кто-то пьяный, это опаснее. Тогда все в посёлке делают вид, что спят, и двери запирают.

Наверное, я не боялся. Правда, ночью были полёвки, крысы, а это человека пугает. Но с кошкой уже лучше. (Смех.) А чтобы я боялся, что на меня там кто-нибудь нападёт? Не знаю, думаю, цыгане не до такой степени.

Они не такие конфликтные, и у них не так много на совести, по крайней мере в нашем селе. Раз это маленькая деревня, то и такого меньше. Чем больше анонимность, как, например, в Брно, тем гораздо хуже. Там уже и наркотики, и проституция, и большие деньги.

За всё я стараюсь молиться, и при этом у меня всегда был свой духовник, который вёл меня духовно. Он сказал мне «нет», например, когда я хотел купить там детям лошадей. По его мнению, я бы уже не справился с этим по времени.

Много раз я хотел уйти оттуда, хотел всё бросить. Не раз случалось, что мне повреждали машину, дети бегали у меня по крыше. Или я хотел учить их играть на гитаре и раздал им гитары, которые они потом разбили.

Я пережил много тяжёлых моментов, но мне помогало то, что вечером у меня было время с Богом. Я шёл на причастие, и по большей части всё уже было в порядке.

Каждый раз, когда я думал, что уже знаю, как быть с цыганами, наступал кризис. Но когда я шёл туда со смирением — посмотрю, как будет, — тогда всё было хорошо.

У цыган есть замечательное качество: они умеют прощать. Например, одна жена пырнула своего мужа ножом, а на следующий день он всё ей простил, и они были вместе. Через полгода она пырнула его снова, и он снова ей простил.

И после этого уже не повторялось. Несколько лет их отношения были крепкими, и закончились они только из-за вмешательства социальных работников, потому что они были на грани нищеты.

Но это прощение — жена меня пырнула ножом, а назавтра я снова иду к ней и ложусь рядом, — это сильно. Прощать они действительно умеют. Я и сам там наделал ошибок, но каждый день был как будто новый. Мы всё друг другу простили и пошли дальше.

Эту проблему решали и другие до нас. В России служил святой Иоанн Кронштадтский; он видел много алкоголиков, люди там жили в очень плохих условиях, похожих на условия в цыганских посёлках, и там начало распространяться так называемое профессиональное нищенство.

На пожертвования, которые давали ему верующие, он построил дом трудолюбия. Людей там всегда кормили, их направляли к труду, учили ремеслу, чтобы они могли хотя бы за еду найти работу.

Мы стараемся учить детей так, чтобы во взрослой жизни они могли работать и справлялись с этим. Взрослых мы подбадриваем к работе. У нас были трудности с мужчинами, которые не привыкли вставать по утрам или не знали никого, кто мог бы взять их на работу.

Мы устроили так: кто нуждался, мог прийти к нам за мукой и маслом, чтобы испечь хлеб, но приходить должен был глава семьи. Ведь муж отвечает за то, чтобы в семье было что есть.

И прийти он должен был до семи часов утра. Так же и в Библии: когда израильтяне странствовали, манна падала им с неба, и чтобы они не обленились, она таяла, как только всходило солнце.

В цыганском посёлке в Кленовце снова начали крестить детей, начали заниматься первым святым причастием, от которого раньше уже отказались.

Значит, им приходилось вставать ещё затемно и собирать себе еду. И так не вышло, чтобы поколения разучились вставать и работать. Верю, что и цыганам это постепенно помогло. Каждый раз, когда они приходили за мукой и маслом, мы спрашивали их и о работе.

Когда кто-то говорил нам, что работы нет, мы давали ему контакты, чтобы он попробовал кому-нибудь позвонить. Слава Богу, наступил момент, когда сто процентов отцов семейств нашли работу.

Сейчас без работы, пожалуй, только двое. Держатся; иногда кого-то увольняют, например зимой, когда работы меньше.

Может быть, и так. Но пришёл голод, и он заставил их заняться этим. А если не сам голод, то голодная жена, которая отвечает за детей.

Всё взаимосвязано. Мы подстраиваемся под людей, под то, на что они способны. В Кленовце есть большая группа активных, прежде всего это дети и молодёжь, с которыми мы были с самого их детства. В цыганском посёлке в Кленовце снова начали крестить детей, начали заниматься первым святым причастием, от которого раньше уже отказались.

Дети стали молиться вместе с нами, ходить на исповедь, на причастие. И несколько взрослых тоже. Один взрослый рассказывает, что с тех пор, как он стал приходить к нам молиться, он перестал употреблять наркотики.

Он думал, что когда у него будет семья, он бросит и наркотики. Но даже когда у него были ребёнок и семья, он не смог. Благодаря молитвам получилось. Говорит, что его уже не тянет в ту сторону.

Нынешние поколения цыган уже не умеют ни петь, ни играть. С тех пор как у них появились телевизоры, они этого не делают. У них много распавшихся отношений, матерей-одиночек. После того как мы пришли, и отношения наладились. У молодых крепкие семьи, и всё получается. Как будто им не хватало примеров, они смотрели сериалы, где много разных отношений, и это их портит.

С пропагандой гомосексуальности дошло, например, до того, что на кого-то навесили ярлык гомосексуала, и потом остальные начали им злоупотреблять. Но когда сказали, что так быть не должно, злоупотребление исчезло.

Раньше несовершеннолетние девочки танцевали обнажёнными, и это тоже исчезло. К ним как будто пришёл смысл жизни, радость. А смысл жизни даёт не мир, а Бог.

Когда человек верит, что Бог есть и что кто-то всё время его видит — лжёт он или не лжёт, валяется ли в постели, — это совсем другое. Бог очень помог нам и тем, что фабрика, на которой работают двести человек, уже трижды должна была закрыться и ни разу не закрылась. Наоборот, наняла ещё людей.

Одна в Гнуште хотя и закрылась, но цыгане уже на том этапе, когда могут ездить на работу даже в районный город. Три года назад это было бы ещё невозможно.

Когда я пришёл в цыганский посёлок, мало кто из детей умел бегло писать и читать. Буквы и слоги они знали, но читали очень медленно. Я не знал, как им помочь, но благодаря песням из песенников они научились читать бегло.

Потом мы захотели помочь им больше, поэтому начали учить их и математике, и логическому мышлению, играли с ними в более сложные игры. Всё пришло само собой. Простые вещи им наскучили, им хотелось чего-то большего. Они шли дальше.

Но потом случалось так, что если кто-то уезжал учиться в среднюю школу в Лученец, то попадал либо на наркотики, либо в проституцию.

Белые сразу в свой круг их не приняли, зато приняли другие цыгане. Некоторые из них были ловкачами и пользовались тем, что у цыгана в новой среде никого нет: прикидывались другом, давали ему первитин, и он должен был для них заниматься проституцией или воровать.

Об этом случае мне рассказывал друг. Очень опасно уезжать от семьи, которая их защищает.

Мы верим, что нам удастся открыть среднюю школу у нас, в цыганском посёлке, и решить эти проблемы. Очень охотно пошла навстречу православная средняя школа в Михаловцах, которая позволила бы им учиться индивидуально. Они учились бы у нас, а на экзамены ездили бы туда.

Повар и IT. Я разбираюсь в IT и могу помочь им найти работу в этой сфере. Вижу, что им это нравится. На кружке мы учим их работать с компьютером, делать принты для футболок, и так они осваивают ещё и графику.

В нашем центре мы делаем футболки на заказ, в том числе для летних лагерей. Специальность повара у них тоже довольно популярна. Особенно девочки говорят, что хотели бы стать поварами. В будущем мы хотели бы предложить и профессию каменщика.

Пришло это уже в ходе помощи в цыганском посёлке. Сначала я думал, что буду помогать им главным образом как предприниматель: искать им работу, учить их, и так помогу и всему региону. Потом я увидел, что им скорее нужен священник, который приведёт их к Богу, и с Божьей помощью они станут лучше.

Поскольку я родом из Чехии, мне это было нелегко. В школе я боялся говорить, что мой отец священник. Потому что каждый представил бы себе какого-нибудь блудника. (Смех.)

В Чехии было очень трудно объяснить, что священники могут иметь жён и детей. В Словакии с этим гораздо проще.

(Улыбка.) Нет, но мама не хотела, чтобы отец ходил в рясе или держал её за руку, потому что все на неё странно смотрели. В детстве на мне было клеймо, и поэтому я лучше понимаю и цыган.

Священническая зарплата невелика, богатыми мы не были. Дома нас было много, мы не могли покупать лимонад и тому подобное. Я говорил себе, что сироп ещё куда ни шло, но воду пьют только совсем нищие.

Когда потом я встретил богатых людей и выяснил, что и они пьют обычную воду, я тоже стал её пить.

С одним моим другом-цыганом было так: у него не было работы, и денег на выходные не хватило, чтобы купить лимонад. Так он всю субботу и воскресенье ничего не пил и в понедельник пришёл на работу обезвоженным.

Я понимаю эти комплексы из-за бедности и эти барьеры. Цыганам помогает, когда они видят, как мы с женой пьём обычную воду и не заморачиваемся по многим поводам: надеваем и спортивные штаны без бренда, иногда рваные, обуваем старые ботинки. Для них имеет значение носить вещи известных марок. Они знают, что бедны, но не хотят так выглядеть.

От них не должно пахнуть дымом, руки у них должны быть чистыми. Они не хотят быть на солнце и становиться тёмными, поэтому часто не хотят работать на улице, на стройках.

В Чехии отношения были хорошие, а здесь, в Словакии, мне кажется, хуже. На них лежит отпечаток недавнего прошлого. Мне кажется, что у нас хорошо получается в проекте Операция «Рождественское дитя», где мы смотрим не на различия, а на то, как одарить как можно больше нуждающихся детей. У нас одна цель, и она нас объединяет.

Это международный проект организации Samaritan`s Purse, распространённый по всему миру, который старается дойти до самых нуждающихся детей на свете. Они получают красивый подарок, в котором найдут основные средства гигиены и школьные принадлежности, а также игрушку и конфеты.

Подарков и учебников у нас достаточно, зато не хватает приходов и церковных общин, готовых включиться.

Когда пять лет назад я был на Украине в зоне войны, люди, независимо от своих политических взглядов, объединились и вместе помогали пострадавшим от войны с обеих сторон. В Попраде русские и белорусские верующие первыми начали помогать беженцам.

Православная филантропия в Кошице ведает большим кризисным центром на главном вокзале в Кошице. Наша цель — помочь, окажется ли в нужде украинец, русский, словак или цыган.

В мае я был рукоположён в диаконы в кафедральном соборе Кошице. Теперь у меня диаконская практика, а что дальше — это уже на Промысле Божием и на владыке. (Улыбка.)

Этого я не знаю. Когда я приехал, я смотрел на это так, что, возможно, останусь до конца жизни. Из прошлого я помнил, что миссионеры, которые приезжали к нам в Чехию после падения коммунизма, часто через десять лет уезжали, а потом писали на Facebook: «Ура, Америка, самое тяжёлое, что было в Чехии, позади».

Меня это потом ранило. Я бы никому не хотел так поступить: побыть где-то, а потом рассказывать, как там было ужасно и тяжело. (Смех.)

Сейчас я здесь с женой и тремя детьми, мы счастливы и довольны. Мы смотрим на это так: у цыган замечательные качества. Хотя бывает и трудное, но и оно хорошее.

Сколько Бог даст, столько и пробудем. Уедем, если епископ пошлёт нас в другое место или если нас здесь больше не захотят. (Улыбка.) Тогда я приму это как волю Божию.